Клуб Лисят

Клуб Лисят
Вторник, 27.10.2020, 07:08

Приветствую Вас Гость (Регистрация | Вход) | RSS




Каталог статей

Главная » Статьи » Пишем » Проза

79910611

79910611


Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Она раскачивалась.

Тик-так. Тик-так.

Веревка оборвалась.

Тик-так. Тик-так.

Небо перемешалось с собачьим воем.

Тик-так.

Она летит.

И смеется. Дождь: кап-кап. Тик-так. Я помню.

Свитки. Птицы кренделями. Мысли ни о чем. Пустые сумасброды пишут по слогам и кривятся от всезнания.

Тик-так. Я тут. И вы тут. Тик-так. Но меня нет. Я мираж.

Небо с воем.

Стекает по холсту.

Карандаш сломан. Тик-так. Тик-так.

Сизый туман.

Сизый туман погубит Ее.

Я!..

Железные руки. Свинцовые взгляды. Пластмассовые пули. Тик-так.

Падать.

Велосипедная дорожка. Тик-так. Пусто и ни о чем. Никак. Никто.

Зачем? Тик-так. Прямо, криво, руки, ноги, небо, серп, мысли, плавают.

Много.

Значение? "Тик-так". Заворачивает. Спираль сморщилась. Тик-так. Птицы по моей голове пишут каменными лапками зеленые послания праотцам. Надеясь на долгое и счастливое, не веря в руки и небо. Падать. Парить и падать. Я пуст, я выпит. Я могу, но не успею.

Нет.

Успел бы.

Не стану.

Поломан. Голова в левом углу за морем необъятности.

38. 37.

Пишет 143, оборачивается - 122.

Не помнить, но знать? Не знать, но помнить.

Доверять недоверившимся. Верить в великодушное. Я бесполезен.

Дальше.

Мрак.

Хаос. Тик-так. По вискам гаечным ключом. Небо смеется. Крах.

Она идет.

Сознание.

Пусто. Мираж. Виртуален.

Бесплотен.

Меня нет.

Тик-так.

Хочу. Неистово желаю.

Песок кончился. Перевернуть. Тик.

Конец.

Мальвина все перевернет.

Начало.

Перемешал.

79910611-71026011.



*****

23.05.

Хруст костей наполнил Иерусалим.

Иерусалим пал в моей голове. Я мертвая, словно тот бумажный кораблик, что горел вчера в тихих заводях сизых мыслей, путался в опаленных ресницах и желто изливался обрывками газетных заголовков. Я ничто и ни о чем. Демагогия падших кротов. Добитые, слепые, глухие слова, распятые и утонувшие в морозном стакане ее, темной и жгущей небеса, что на крыльях и по животу легко, и шуршащие, карабкаются, вяло и бессмысленно. Оззи в верхнем правом. Вы фонтанируете, я теряюсь в вас. Эдди, прости. Но Ее слезы!..

Ее слезы, Ее свирепая боль и беспомощная ярость толкают меня еще дальше. Я хочу, хочу, хочу! Хочу видеть, как плачет, захлебываясь, бессердечная Снежная Королева со свинцовым Амстердамом вместо сердца. Я люблю Ее слезы, люблю Ее ненависть, Ее попытки спрятать черную соль, полную туши, Ее вздохи, Ее стоны, Ее запах!.. Она посылает меня раз за разом и прижимает к груди на прощание, перебирая мои грязные лохмы, полные дыма и разочарования. Я улыбаюсь, как те дети в сиротских приютах, когда они еще верят, глядя на высоких и добропорядочных, я улыбаюсь, но пытаюсь казаться камешком, черствым и пурпурно-серым.

Она верит в мою трагическую истину, быть может, Ей даже нравится это. С каким поверхностным кричащим упоением она клянет меня и твердит о своей безвариантности. А я опять улыбаюсь, наивная дура с фазанами в верхней части головы.

Очередная передачка: дымовые и фея, моя абсурдная всепрощающая фея. Моя спасительница. Глоток за глотком: я просыпаюсь от серости.

Она опять будет кричать на меня, путаясь. Моя глупенькая Богиня.

Я хочу ломать Ее, Эдди! Я хочу видеть, как она злится.

Я хочу это делать, я, не он, я должна ломать Ее.

И смотреть в глаза ее, рыжие, прозрачно-невыносимые, стеклянные, бессмысленно-глубокие, многогранные, упоенные и затягивающие, черт возьми, в далеко-далеко, за пределы моего угла под столом с облупившимся лаком.

Она не мигает, Она смотрит на меня, словно на проклятую. На Прокаженную.

Я должна умереть?..

Эдди, Эдди, прости! Она – Богиня, перемоловшая мою пассивность.

Спас? Спаси? Спасти? Спаситель? Спасет? Спасусь? Пас.

А я хочу упасть.

И разбиться.

И в грязь.

Грязьгрязьгрязьгрязьгрязь

Чтобы топтали, били, и по лицу, по лицу, по лицу! Грязными ботинками, и кровь с солью, и грязь, и вонючая жижа из радостных летних луж, с размазанными жуками и окурками, зовущими к Вечности.

И я умираю.

Наверное.

Эдди?..

Старуха опять рыдала из-за меня. Раздражает. Лишь раздражение.

Как низко я смогу?.. Эдди! В ребрах взрывается кофе.

8 ложек.

А если в формалин и на небо с пауками? Несбывшиеся погремушки. Скорбящие срывают крыши и провода, прыгая куда-то в Поднебесную. А я лакаю малиновый чай с коньяком, клянусь бросить и лгу, лгу, лгу бессвязно.

Моя милая Кашеворотия!

Эдди, пр


*****

Старые шторы хлюпали и ухмылялись добродушно, совсем по-отцовски. Желтобрюхие цветочки на них осыпались, пестря пустотой и перебивая следы от ожогов. Стена плавилась, а Лиса растекалась у ржавой батареи. Дым застилал комнату, и сигареты неумолимо убывали, перерождаясь в картину вечности на вздувшихся на руках венах и те же цветы, но на полу и обгоревшие.

Лиса выкладывала из окурков мир.

Мир получался отчаянным.

- «Его напор! Его стремленье весь этот мир перевернуть!» Пуф! Выстрел в правое колено.

Лиса смотрела на мир. Мир дымился. Лиса глотала вчерашний чай.

Лиса моргнула. Лиса встряхнула рыжиной и выпустила колечко дыма.

За окном грохотало. Визжали сумасшедшие машины, громкие, неприятные и многолюдные, полные музыки, шума, грязи и потных ладоней. Лиса вздрогнула. Лиса боялась машин.

Дождь бил в стекла, рвался и зловеще звенел, выплевывая себя через небо.

Зеркала затухали, взрываясь и рассыпаясь ядом парного молока, что так пряно и неуступно преследовал ее с детства.

Лиса замерла. Лиса закрыла глаза.

Собаки выли под окнами и рвали, кажется, то мясо, что услужливо посадили туда те жизнененавистники, что стреляли вчера бездомных лишаеносных, гогоча и щелкая черствыми пальцами в такт Лунной сонате, звеневшей из тридцать девятой.

Лиса отмахнулась от мухи. Муха села на цветок. Мир ожил.

Он ввалился ожидаемо внезапно. Он всегда приходил, когда его совсем не ждали, верил в свою добродетель и упивался нежностью святой обители мертвых душ.

Грохот упавших лосиных рогов, что царили под потолком в темной прихожей, увенчанных некогда шапками, а теперь – паутиной, тихая ругань, клацанье молний и звон стекла, тяжелые шаги и хриплый сон. Холодные, липкие, крепкие руки, впитавшие огонь, табак, запах краски и похоть, колючие щеки и короткий бурлящий смешок у левого уха. Капельки крови по обветренным губам, легкий стон и вихрь пустоты, безразличия и вздохов.

- Ну же, детка, расслабься… Как каменная, черт бы тебе побрал! Ноги, ноги, аккуратней с ногами… Ты прелестна, сучка, прелестна, как и всегда…

Лиса отвернулась. Сизая, кажется, проснулась недавно, или очнулась, быть может, кто знает ее, проклятую дуру, сидящую целыми днями в темном углу у стола. Огромные, чуть раскосые, блестящие глаза, вопрошающие и всегда извиняющиеся, глаза побитой собаки, красные, опухшие и с выгоревшими ресницами, слипшимися и дрожащими, смотрели моляще и тоскливо. Сизая тяжело дышала и прикусывала нижнюю губу, теребя грязную мятую футболку, съехавшую с костлявого плеча. Сизая тихо поскуливала и глядела на Лису, не отрывая взгляда ни на секунду, словно ожидая подачки или удара.

Лиса вздохнула.

- Иди... Ко мне иди.

Седой сплюнул.

- Черт, опять? Ты же знаешь, я не лю..

- И? – Рыжая заткнула его поцелуем, сухим, пресным и привычным.

Сизая сглотнула.

- Ну же, дурашка, сюда… Давай, не бойся, - Лиса скосила взгляд и поманила дрожащую пальцем.

Сизая неуверенно встала и, покачиваясь на синих ногах, неловко побрела к батарее. Вдруг вздрогнув, она плюхнулась на колени, поползла, тяжело дыша, вжав лохматую голову в плечи и глядя преданно исподлобья. Лиса протянула руку и схватила Сизую за немытые волосы, притянула, легко шлепнула по лицу и рассмеялась звонко, заливисто и звеняще. Сизая робко улыбнулась и ткнулась холодным носом в знакомое плечо, пахнущее небом, дешевыми сигаретами и дорогим коньяком. Лиса взъерошила ее волосы и усмехнулась. Седой поднялся и выстрелил в лоб Лисе, сложив пальцы на манер пистолета.

- Пуф! Да. Почти. А не правда ли, Рыж, я все так же хорош, а? Да-да, вижу: хорош. Хо-роош! И всегда буду. И я скоро закончу твой портрет. И никуда ты от меня не денешься. Никуда, слышишь? Никуда!

Он почесал затылок, застегнул молнию и задумчиво огляделся, усмехаясь чему-то своему.

- Деньги, - Лиса смотрела прямо и холодно.

- Ох, Рыж! Ты неисправима, детка. Я же влюблен, влюблен неимоверно, дорогая моя! Я, как мотылек, лечу к огню и обжигаюсь раз за разом о твою неумолимость! Ох, Рыж… Ну, ты же понимаешь, я сейчас совсем не…

- Деньги.

Седой ухмыльнулся.

- О? Да, детка, ты та еще штучка, - он зашуршал купюрами, - Прошу.

Лиса молча кивнула.

- Уныло у тебя, Рыж. Совсем уныло. И еще. Давай, детка, делай с этим что-нибудь, - он бросил взгляд в сторону Сизой, зябко прижавшейся к Лисе, - не хочу здесь больше видеть это. Ну совершенно-таки не хочу. Давай, детка, давай…

Еще раз оглядевшись, Седой вышел.

Лиса щелкнула зажигалкой, прикурила и зябко поежилась.

- Ну? И что ты дрожишь, дураха? – рыжая расхохоталась и подбросила вверх купюры. – Смотри-ка, мамка заработала нам деньжат! Мы достанем сладость для твоих уставших вен, дураха. Ты рада, дураха? Дураха, ну же, хоть скажи что-нибудь!

- Лю… Люблю тебя, - Сизая сжалась и замерла, кажется, даже дышать перестала, зажмурилась и голову втянула в плечи, прижав колени к груди – она всегда делала так, если что-либо нарушало границы ее маленького мира или ломало хрупкое молчание.

- Перестань. Перестань молоть чепуху, идиотка, - Лиса глубоко затянулась и закашлялась. – Я не желаю больше слышать этого, понимаешь? Ты понимаешь меня, понимаешь? - Лиса судорожно втянула воздух. - Нет, нет, нет! Ты ничего не понимаешь! Ничегошеньки! Иди отсюда, немедленно уходи! Хотя… Ну куда ты можешь уйти? Ни-ку-да! Ты будешь обузой для меня вечно, моим крестом, моей карой! Конечно! Как может быть иначе?! Зачем?! Ну зачем ты еще не сдохла?! Зачем?..

Лиса резко встала и выскочила вслед за Седым. Он не мог уйти далеко, он всегда ждал ее, зная, что она пойдет за ним, что бы ни говорила, знал и поэтому ждал, ждал, ждал каждый раз.

Сизая беззвучно шевелила губами, сидя на полу у батареи и царапая лицо обкусанными ногтями, грязными, желтыми и тусклыми. На щеках выступали капельки крови, сливались со слезами и пылью, стекали по подбородку и падали вниз, вниз, вниз на новые купюры, как дождь, что с неба и такой безнравственно-счастливый.


*****

02.06

«Все, во что ты навеки влюблен, уничтожит разум». Раскрывая, перекрывая, зарывая и уничтожая себя, взламывая эмоции, взламываю возможное, изнутри тормошу и обдираю.

Наслаждаясь наказанием, теряюсь в непривычной реальности, получать «Нет», а желать «Да», кидаться в сомнения, отказываться от борьбы и от награды, как пес, ползать, забивать иглы под ногти и летать, летать, летать ночами, вдыхая Ее. Пусть и лишь во сне.

Эдди, только с тобой я не тону, но Она – Богиня, Она – Святая, Она, Она, Она...! Не ты, Эдди, прости, умоляю, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости,

прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости

Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости

Прости, прости, прости!..

Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, только с тобой я не тону, моя наивная дураха, только с тобой мне тихо! Спокойно, круговорот, звуки выпиливают мысли, Летов в моей неразумной голове кругами, топчется, топчется, топчется. А Она опять пробивает меня кулаками, и серые облезлости в желтый цветок, и Ее мир из окурков на полу, и муха без одного крыла жужжит и надеется бездумно о стекло, воздух вязкий и сизые лучи с мохнатого потолка. Мир вам, живые.

Эдди, что делать мне?! Я мешаю Ей, мешаю, понимаешь, мешаю! Опять! Зачем эта чертовщина? И хочет Она, понимаешь ли ты или нет, Она хочет, страстно хочет, чтобы меня нет, меня совсем нет, и свободна Она!

Но люди кидаются в душу, прорастают, и выпилить их – уже никак, понимаешь? Я чувствую эти корни: они по венам, по голове, кажется, и ресницы – корни, и волосы – корни, и руки, ноги, язык!.. Деревянные извиваются под пальцами, лампочки трещат, как розы, Она дарила мне тогда розы, я помню их, Она, Она!

Знаешь, я храню одну из них: она во мне. Думаю, она должна уже прорасти. Это роза, наверное, скребется во мне по ночам и рвет мое тело изнутри. Конечно, это она! Иначе и быть не может, правда, Эдди? Не может! Ее роза, Ее роза! Во мне, представляешь, Эдди, как это здорово? Эдди, кажется, я счастлива, Эдди, Эдди, Эдди! Ах, Эдди, я действительно безумно рада, кажется, я даже плачу от этого!

Ох, тихо, вот снова! Я чувствую: она разрывает меня. Счастье, Эдди! Меня переполняет счастье!..

Эдди, тебе еще не надоели мои письма, нет? Прости, прости, прости, если так! Я сожалею, Эдди, правда, я очень сожалею! Но ты же не злишься, нет? Нет, ты не можешь злиться, я верю в это! Ты добра, ты мой солнечный ангел, ах, Эдди, как жаль, что ты – не часть Ее!..

Но, думаю, вы сможете поладить, ты же обещала приехать, да, Эдди? Как в детстве! Ты обещала, а ты всегда держишь обещание, солнце мое...

Жду, жду, конечно же, я жду тебя!


*****


«Детка, дорогая, милейшая моя, я определенно вижу страсть в твоих глазах! Да, давай, детка, давай, здесь, тут, там – где угодно! Ох, ты рыжая, ты такая рыжая, детка! Рыж, точно, ты будешь Рыж и ты будешь моя, слышишь? Я буду рисовать тебя! Самыми сочными красками! Я хочу рисовать тебя, слышишь? Моя, только моя, ты будешь только моя! Моя кукла, моя шлюшка, Рыж, слышишь? Рыж, у меня есть деньги, много денег, Рыж, ты же хочешь, да? Да, я вижу, что хочешь, очень хочешь! Ну же, давай, давай! Да, ты прелестна, Рыж! Ооо, Рыж? Да, да, моя искусительница, я определенно не ошибся! Знаешь…»

Кажется, тогда я видела его впервые, жуткая жара разморила меня, и я, словно восковая свеча, плавилась, текла и липла к толпе пьяных вдрызг, невменяемых, оглушенных неистовым громом из пыльных динамиков, прокуренных мудаков, забывших себя. Счастливых и свободных. Кажется, и я была счастлива и свободна: музыка, секс, тряпки, реки пива и наркотики – меня устраивало все, и я хохотала громко и призывно, размазывая по лицам губную помаду и ломая ногти о крепкие плечи. Я брала деньги, забывала лица и просыпалась в неизвестности с ломящей головой и пустыней жара на языке, я заливала тело французскими духами, брала в ларьках дешевые сигареты и хлебала что-нибудь, сидя в белоснежной ажурной беседке на набережной. Чайки кричали, и я кричала, и мир, свобода, счастье!

А в тот день я впервые заговорила и с ней, я видела ее много раз и прежде, но ни разу не подошла. Честно признаться, я не решалась. Она всегда стояла одна, болезненно бледная и ужасно худая, она вздрагивала, если кто-то обращался к ней, и лишь мотала головой, смешно сутулясь и дрожа. Она жадно курила, курила много, каждый раз затягиваясь, как в последний…

Она казалась мне смутно знакомой, но я не могла вспомнить и гнала эти мысли прочь, хватаясь лишь за свое желание.

Она всегда стояла и смотрела на меня.

Нет, я тоже думала, что кажется мне, что это лишь мои дурацкие домыслы…Да, не буду таить, мне хотелось верить, что она смотрит лишь на меня, мне безумно нравилось думать так. И моя вера… Да, она не отрывалась, пожирала меня глазами, кусала губы, ох, как..!

И в тот день, получив приз от Седого, я решилась подойти к этой девочке, именно девочке, наивной, больной и полной желания. Да, я не могла допустить даже мысли, что ошибаюсь. Она хотела меня. Она безумно меня хотела.

И, надо сказать, я тоже хотела ее.



*****


Ох, я чувствовала себя Богиней! Богиней, я летала, взрывалась и плавилась, черт возьми, я не верила, и произнести ничего не могла, и только смотрела на нее, недоумевая: за что? Я, привыкшая к грубости, бестактности и животному желанию, не могла понять это странное создание, касающееся меня легко, воздушно и трепетно. Будто я – последнее, что есть ценного в мире, будто я – ангел, будто могу рассыпаться от малейшего дуновения ветра! Она не отрывала от меня взгляда, полного безграничного обожания, она вздрагивала от каждого моего стона, она улыбалась, по-детски улыбалась, пронзая меня глазами, несущими Бога. Бережно, до смешного бережно она касалась моих рук, пропахших Седым, его красками и дымом, гладила, чуть касаясь, ладони, целовала каждый пальчик, безостановочно молила о прощении и, кажется, буквально тонула во мне.

Я боялась спугнуть ее, нечаянно разбить эту иллюзию света и счастья, что окутывала меня. Небывалая нежность, трепет, дрожание рук и ресниц, мягкие губы, сухие и робкие, прозрачная белая кожа и синие дорожки вен на груди, родинка на ключице, чуть заметный шрам на бедре и судорожные вздохи, сладкие и почему-то смущающие меня, продавшую вечность. Она не сказала ни слова, она лишь кусала губы и целовала мои руки, шею, ноги, живот… Она прижимала к бледным губам мои рыжие волосы, краснела и закрывала руками лицо, руками, полными боли, отчаянья и трепетной надежды. Легкие кровоподтеки на ней, белоснежной, слагались в мир, тот что видела я во сне в детстве, в яркий, солнечный и манящий.

- Сизая, ты моя Сизая! – рассыпалась я и смеялась, вытирая слезы с ее глаз.

Темные глаза и выгоревшие ресницы, легкий запах мяты и света, робкая улыбка и острые колени, и бинт на правой руке, и небо, небо, небо..!

Ах, она стала моим небом.

Моим солнцем.

Моим сердцем.

Я влюбилась, впервые влюбилась в двадцать три! Как девчонка. Как дура.

Она дрожала и плакала, улыбаясь, мы пускали по венам необъятности и купались в пыли. Я дарила ей белые розы, и мы пили холодный крепкий кофе, прижимаясь друг к другу и отмахиваясь от злосчастных комаров. Она – мое маленькое хрупкое счастье, мой рай, мой свет, мой ангел, пришедший спасти мою погрязшую душонку.

Я верила в сказку четыре месяца.

А потом вернулся Седой. С холстами, кистями и ненасытным желанием.

Она плакала все чаще и совсем перестала говорить. Она жалась в угол, под рыжий стол, пузырившийся лаком и мухами, бросала на Седого взгляды, полные пепла, опять дрожала и тихо скулила, расчесывая старые шрамы и кусая губы, опять кусая губы до крови.

Денег не было.

А ей срочно нужна была доза. Сизая, мой светлый ангел, моя спасительница, увядала. Она могла не есть неделями и курила, курила, курила, глотая дешевый кофе, благоухающий старой свеклой.

А я не могла продаваться вновь: она опять бы стала плакать.

Опять, опять, опять!

Ее слезы мучили меня, я устала от них, я устала от света и от нее.

Я могла устроиться на работу, но на это ушло бы время, драгоценное время, часы, дни, недели, месяцы!

А мне нужны были деньги.

У Седого же они были всегда.


*****

08.06


Эдди, ты не пишешь.

Ты совсем не пишешь мне, Эдди! Я наскучила тебе?

Да, да, конечно же, иначе и быть не может, я виновата, Эдди, умоляю, умоляю, прости, прости, прости меня, Эдди!

Душу на ниточки, колени вздрагивают, белый, дымкой и колеблется, я опять видела Мальвину. Мальвина, сизокрылая Мальвина! Ты помнишь, я писала, писала и ранее о ней! Глаза с прищуром, искрят и заманивают. Колешки по полу: тук-тук-тук. Приближается! Эдди, слышишь, она уже близко! Она скоро заберет меня, Эдди! Ох, это так страшно! Мурашки тысячами пауков по лодыжкам, опасность надвигается с ее тенью, я вижу грязный пол сквозь ее холодное бледное тельце. Она накрывает, и воздуха не хватает, и опять вой мохнатых майских под окном. Тихий шепоток. Тик-так. Тик-так, тик-так, тик-так.

А часы ведь сломаны!

Но: тик-так!

Стены сжимают, сгущаются и накрывают липким пластилиновым одеялом. С головой, с головой, с головой!..

Всегда, всегда. «Тик-так».

Пальцы дрожат, коварная Мальвина. Черными иголками по рукам – и кровь листопадом, а рука белая, и что-то синеватое проскальзывает. Открываюсь и падаю – руки холодные Ее в мою голову, ворошат, ворошат, выуживают. Мыши: «Цок-цок-цок». И я им: «Цок-цок-цок!» Колени к груди, а на полу вода, сухая и скрипящая, а в воде – Она! Представляешь, Эдди, Она! Моя Богиня.

И роза Ее во мне. Она просыпается. Распускается, Эдди! Она алая, не белая! Эдди, почему так? Она же точно была белая… А сегодня, сегодня роза, лепесток, представляешь, выскочил мне на язык! Я кашляла, долго кашляла, а потом – вдруг! – все руки мои, и ноги, и воздух – все было в лепестках! Но алых, Эдди, не белых!

Что же это значит, Эдди? Я волнуюсь, очень волнуюсь…

Знаешь, Она опять кричала на меня. И плакала, кажется, а мне нравится, как она плачет. Она опять убежала за ним, а мир бросила, понимаешь, прямо так и бросила на полу! Целый мир! Я буду хранить его, Эдди.

Ты же скоро уже, да? Я дождусь, обещаю. Только бы не Мальвина.


*****


Седой сплюнул. Грязный асфальт, пестривший окурками, упивался своей порочностью, выставлял ее напоказ и крутил серыми бедрами, прикрытыми плевками и пылью, греясь на солнышке и вдыхая вязкий смог. Рваные шлепанцы на смуглых детских ножках, казалось бы, готовых переломиться, остроносые джентльмены с блеском и самодовольным безразличием, каблучки на дамских сеточках и беспрерывное цоканье, сливающееся в марш лета, солнца и мимолетной бесконечности, создавал иллюзию радостного умиротворения. Солнце палило от души, жарило, сжигало облака и брызгало бронебойными лучами на потливые машины и чахоточных торговцев восковыми фруктами. Изредка выскакивающий из-за углов душный ветерок слизывал капельки пота, принося запах помоек и разложения. Город суетился, мошкарил и крутился бешеной спиралью, торопясь успеть, не пропустить, остановить и выжить. Лето проглотило муравейник без боя.

Лиса, молчавшая всю дорогу, заметно нервничала и крутила в тонких руках пачку сигарет. Неожиданно замерев, она схватилась руками за голову и тихо застонала, прикрыв глаза. Мятая пачка выпала и тихо шлепнулась на раскаленный асфальт, поникла, скукожилась и приготовилась к горящей пустоте.

- Что с тобой? Рыж? Рыыыж?

- Отстань. Иди без меня. Я возвращаюсь.

- Детка! Куда? Ну куда ты пойдешь? Там же нет ничего. Там только твоя скулящая дура, томящаяся без дозы и слюнявых поцелуев. Она же сожрет тебя.

- Придурок. Да что ты вообще знаешь?! – Лиса зло пнула пачку, развернулась и быстро пошагала к парку.

Седой устало закатил глаза и, задрав голову к тусклому небу, заорал хрипло и отчаянно.

«Скоро, скоро, скоро! Уже скоро!» - вдруг понял он. И понял все тогда, пожалуй, и лучше бы и не понимал.

Старая бабка, выпрашивающая мелочь у ларька, нервно обернулась и поспешила прочь, стайка старшеклассников загоготала. Солнце ухмыльнулось и вдруг лениво потухло, погасло, скрылось где-то в вязком, хлюпающем порами небе.

Грубый колючий дождь бил Седого по лицу и размазывал пыль по жадному асфальту, шипящему и заглатывающему сочную влагу жадно, ненасытно и отчаянно. Парочка студенток в ситцевых сарафанчиках тонко завизжала и бросилась, смешно вскидывая пухлые ноги, под навес. Седой рванул на дорогу.

«Вот, сейчас. Машина. Должна быть машина. Да. Да, точно! Быстрее.. Рыж, Рыж, Рыж..!»

Визг резины, скрип металла, хруст, звон, крики, ругань, чей-то судорожный вопль, плач, лепестки роз на рукавах и лицах – Седой не видел и не слышал больше никого и ничего. Лиса стояла недалеко, зажав рот руками и тихо шепча что-то страшное себе под нос. Седой схватил ее за руки и впился в губы отчаянным поцелуем. Она что-то промычала, но он не слушал, он будто пытался поглотить ее всю, целиком, без остатка, чтобы только ему, чтобы никто боле, чтобы никогда… Он кусал ее губы, а она вырывалась и судорожно всхлипывала, царапая его лицо и шею. Солоноватый привкус крови на опухших сочных губах, мятные леденцы, терпкость сигарет и слезы смешались в голове у Седого. Он забыл себя, забыл всех, забыл зачем, кто, когда…

- Рыж, Рыж, Рыж… Детка… Рыж, моя, только моя, никому, нет.. Нет, Рыж!..

Ее вкус, Ее запах, Ее вечность.

Ее заплаканное лицо с алыми губами, дорожки туши на щеках и глаза, полные ужаса.

Ее дрожащие руки и всклокоченные волосы.

Ее мир, мир, сложенный на полу из окурков, мухи, серое скулящее чудовище в углу, Ее кара, Ее крест.

Ее смех и первый секс. Ее ноги, родинки, штрих-код на лопатках, пощечины и подзатыльники.

Ее слезы, истерики, крики и прощания.

Ее бесконечность в углу под потолком.

- Рыж! Рыж, Рыж, я лю..!

Крепкий удар в висок захлопнул вечность Седого.

Седой упал и умер, будто и не было его никогда.

Лиса развернулась и тихо побрела прочь.

*****


Нет, никогда. Я найду работу, я устроюсь, я обязательно смогу. Разве может быть иначе? Он же думает лишь о себе. Сизая, моя милая Сизая, я спасу ее. Мы вместе сможем. Конечно! Сможем, обязательно…

Солнце палило так, будто все Высшие ополчились против этого затхлого города. Воздух обжигал, кожа, казалось, плавилась, а в горле горело пламя Ада, которое могли затушить только сигареты. Но вернуться за пачкой означало вернуться к Седому, этого я допустить не могла.

Сердце бешено колотилось.

Нагрянувший из ниоткуда серый дождь ревел над крышами.

Седой кричал.

Я считала шаги.

Раз.

Два.

Три…

Визг резины, и все оборвалось.

Моя вечность оборвалась.

Он несся, не видя ничего вокруг, сломя голову, беззвучно что-то шепча и размахивая руками.

По лицу текла кровь.

Кровь и ошметки тел, куски ситца и чья-то пухленькая ножка в разорванной босоножке. Битое стекло и женский визг. Крики мужчин и рыдания девушки, держащей за руку тело, обретшее ныне вечность.

Сизые локоны и радостная полуулыбка на свежих губах.

Сизые локоны, омытые алой и радостная полуулыбка на скорчившемся гримасой ужаса лице. Кровь.

Кровь, кровь, кровь.

Мальвина умерла. Мальвина?!..

Холодный блеск.

Его руки.

Его губы. Его сон, его вечность, соль, мята, сигареты, шепот.

Нельзя! Бежать, бежать, они бегут!

- Рыж, Рыж, Рыж… Детка… Рыж, моя, только моя, никому, нет.. Нет, Рыж!..

Твоя? О чем?.. Ах, черт, беги, дурак, беги.. Мальвина смотрит на нас!

Нет.

Огромный, черный, как день, бледный, серый и безумно-яркий, он передал Седому прощание. Гаечный ключ и небо. Седой упал.

Совсем упал. Скатился, растаял, испарился вдруг. Раз и навсегда. Как будто и не было его.

Кто-то лежал у моих ног. Чье-то тело. Я видела его раньше, кажется, когда-то давно, далеко, смутно… Мальвина, еще теплая, грязная, алая, смотрела на меня.

Тик-так.

Сизая.

Моя Сизая.

Я должна скорее увидеть ее.

Дверь была распахнута настежь. Я улыбнулась.

- Я дома, дома, слышишь, дураха? Я больше никогда не уйду! Слышишь? Никогда!

Старые шторы все так же хлюпали и ухмылялись добродушно, и желтобрюхие цветочки на них осыпались, пестря пустотой и перебивая следы от ожогов. И стена плавилась, и дым застилал комнату, и мой мир расцветал на полу.

Яркий, безумный мир, мир кроваво-красного заката.

Тик-так.

Красные кирпичные домики, покрытые красной черепицей, красные мостики и алые ручейки. Крупные, ленивые, мертвые мухи на красном солнце.

И моя Сизая, моя алая Сизая, свернувшись калачиком, спит в уголке, сжав в бледных кулачках мятые листки, исписанные неровным детским почерком.

Я целую ее в обветренные губки, ворошу ее влажные волосы, грязные, липкие и пропахшие дымом. Ее тонкие пальчики, готовые сломаться от легкого прикосновения, маленькая грудь, синие венки и алое платье.

- Какая же ты худенькая, дураха! Когда ты ела в последний раз, дурочка? Ну, хорошо, спи, спи, спи, мое бледное солнце…

Моя милая Сизая, теперь у нас все будет хорошо. Я больше никогда не уйду.

Мы всегда будем вместе.

«--.--

Эдди. Эдди, знаешь…

Кажется, роза расцвела.

Вся. Во мне.

Но во мне нет солнца. И холодно, наверное. Не знаю, Эдди, но она хочет в мир.

Она рвется. Много лепестков.

И глаз открылся. Новый – на колене. Почему-то мне кажется, что что-то нехорошее произойдет, Эдди. Будет плохое.

Я чувствую это, Эдди!

Но…»


*****

71026011.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Она раскачивалась.

Тик-так. Тик-так.

Веревка оборвалась. Моя рыжая вечность упала в мир.

И умерла.

Два тельца в уголке.

Тик-так. Тик-так.

Мухи обмякли, вздрогнули вдруг и закружились в вальсе лета, неся на тонких крылышках мою недосказанность.

Бумажки окрасились в алый.

Тик-так.

Она летит.

И смеется. Дождь: кап-кап. Тик-так. Я помню.

Эдди, Эдди, сестренка, ты помнишь мою рыжую Богиню? Ах, Эдди, прости, ты познала вечность, не открыв глаза. Эдди, не хмурься, дурашка. Я буду оберегать всех вас.

Она летит с ней.

Зачем?

- Люблю, люблю, Богиня, прости, прости, прости!

Они не видят меня?

Тик-так. Я тут. И вы тут. Тик-так. Но меня нет. Я мираж.

Небо с воем.

Стекает по холсту.

Масло высохло.

Карандаш сломан. Тик-так. Тик-так.

Сизый туман.

Сизый туман погубил Ее.

Нет, я.

Я нарисовал свою Вечность.

Железные руки. Свинцовые взгляды. Пластмассовые пули. Тик-так.

Падать.

Велосипедная дорожка. Тик-так. Пусто и ни о чем. Никак. Никто.

Мальвина, опять ты смеешься надо мной.

Ты же мертва, Мальвина.

Ты же затухала восемь раз на моих глазах!

Оставь меня, Мальви, оставь. Я нашел идеальную модель.

Это мой холст, Мальви, только мой.

На нем не будет тебя и твоего вечного ситца.

Зачем? Тик-так. Прямо, криво, руки, ноги, небо, серп, мысли, плавают.

Много.

Значение? "Тик-так". Заворачивает. Спираль сморщилась. Тик-так. Птицы по моей голове пишут каменными лапками зеленые послания праотцам. Надеясь на долгое и счастливое, не веря в руки и небо. Падать. Парить и падать. Я пуст, я выпит. Я мог, но не успел.

Нет.

Успел бы.

Не стал.

Поломан. Голова в левом углу за морем необъятности.

38. 37.

Пишет 143, оборачивается - 122.

Глоток. Синь. Мазок кисти.

Молодая лисица в сизом тумане.

Моя вечность.

Не помнить, но знать? Не знать, но помнить.

Доверять недоверившимся. Верить в великодушное. Я бесполезен.

Дальше.

Мрак.

Хаос. Тик-так. По вискам гаечным ключом. Небо смеется. Крах.

Она идет.

Мальвина, ты за мною?

А Она лежит в уголке. И дым, и мухи.

И кажется, это не Ее.

Гниль.

Сознание.

Пусто. Мираж. Виртуален.

Бесплотен.

Меня нет.

Тик-так.

Хочу. Неистово желаю.

Песок кончился. Перевернуть. Тик.

Конец.

Начало.

Новый холст.

Моя новая Вечность.


*****


- Ну же, обещай, что мы всегда будем вместе!

- Обещаю, Мальвина, обещаю! Я буду рисовать только тебя!

- И ты никогда не исчезнешь, правда? Ты же не уйдешь с ними?

- С кем? С рыжей-то? Нет, конечно же! Ты что, глупая?

- Дурак! Хорошо, я верю тебе. Но помни, я не дам тебе уйти.

Помни, никогда.

Никогда, слышишь?

Мальвина вечно будет рядом с тобой.

Вечно, глупый.

Вечно!

79910611




Категория: Проза | Добавил:
Просмотров: 780 | Комментарии: 4 | Рейтинг: 5.0/1| ВКонтакте
Всего комментариев: 4
0  
1 Continез   (18.06.2012 11:52) [Материал]
Атмосферно написано, думаю даже правдиво.

http://www.pravmir.ru/unynyu-–-boj/ - не советую нажимать на ссылку.

+1  
2 Monokelia   (18.06.2012 13:09) [Материал]
О, удивлена, что кто-то осилил. Спасибо.
Унынью - бой? Хех. Пытаемся. Благо, Вечный - кладезь оптимизма и энтузиазма. Нет, не благо... А, ладно. Спасибо еще раз :)
А правдиво... 30% текста - дневниковые записи. Поэтому эмоции настоящие, хех.

0  
3 Continез   (19.06.2012 13:20) [Материал]
За одну правдивость можно пять поставить, но ты еще блеснула своим литературным талантом, так что сценарий писать можешь. Образность картин и их описание вдохновляют, погружаешься с головой, так сказать.
Пять из пяти - вот мой вердикт. И наплевать, что оценка завышена ;)

0  
4 Monokelia   (20.06.2012 12:16) [Материал]
Захвалил, хех. Сценарий не "можешь". Туго у нас со сценариями, ээх. Да и "партнер" по рисованию смылся по причине большой и светлой.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
ArtManga
Наш старший брат:
Мини-чат
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0


Поиск
Наш опрос
Какой жанр вам больше всего нравится? 2
Всего ответов: 191
У нас сейчас:
Комментариев: 4899
Forum: 29/573
Фотографий: 466
Статей в блоге: 19
Новостей: 60
Музыки: 29
Статей: 561
Игр: 213
Записей в Гостевой книге: 4
Клуб Лисят :)